Приговор

Продолжение статьи «Русская православная церковь и советское наследие»

Конечно, для того, кто хоть сколь-нибудь внимательно следил за жизнью Церкви, вчитывался — или вслушивался — в праздничные патриаршие послания, интересовался ее инициативами в самых разных областях общественной жизни и не был склонен слишком поддаваться иллюзиям, не могла быть тайной, уже на первых порах обретенной свободы действий, ее нескрываемая холодная неприязнь к ушедшей советской жизни. По многим и, в общем, вполне понятным причинам это не могло слишком удивлять, к тому же представлялось почти бесспорным, что со временем неизбежно придет и более спокойный, менее пристрастный взгляд на эту часть отечественной истории — взгляд, которым умели смотреть на нее иные из людей Церкви с пугающе близкого расстояния. И уж совсем невозможно было подумать, что, вопреки обычному ходу процессов, отмечающих эпохи резких общественных перемен, неприязнь с течением времени не только не уменьшится, но сменится ожесточением, а ожесточение — яростью, непрерывным сведением счетов с теми, кто уже никак не может ответить.

Так казалось, но оказалось не так. Постепенно, но неуклонно с самой высоты церковной иерархии в общественное сознание внедрялись ныне уже ставшие штампами словесные обороты «семидесятилетнее лихолетье», «богоборческая власть», «богоборческий катаклизм» и даже «духовно ослепший народ» (встретился мне и такой перл в околоцерковной публицистике). Ослепший, естественно, за те же роковые семьдесят лет. Все активнее именно РПЦ начинала выступать с инициативами переименования улиц и сноса «неподобающих» памятников, о чем немало сообщали с мест. И ей же принадлежит бесспорное авторство идеи отмены праздника 7 ноября. Именно из уст лица, облеченного духовным саном, мы услыхали, что «Ленин — вонючка»; тут особенно восхищает сам уровень полемики. Если это, конечно, можно так называть.

Не сидела сложа руки и православная общественность: это из среды людей, именующих себя «православными гражданами», зазвучали призывы снять с кремлевских башен «сатанинские пентаграммы». При этом невежества здесь было ничуть не меньше, чем ненависти к стране, в которой они родились и выросли. Ведь пентаграмма — очень древний и многозначный символ, и ее можно видеть, например, на раннехристианских изображениях Рождества Христова, а также в храмовой христианской архитектуре (и чтобы убедиться в этом, вовсе не нужно ехать за тридевять земель — достаточно подняться на плато Мангуп в Крыму). А что до красного цвета, то война с ним порою принимает формы прямо-таки карикатурные. Вот, например, сюжет из программы «Вести». Корреспондент рассказывает о Краснодарском крае, где развивается движение за обратное переименование столицы края в Екатеринодар. И вот комментарий священника: мы не хотим этого слова, можно, конечно, толковать «красный» как «красивый», но — с непередаваемой усмешкой — «мы-то ведь знаем, к чему оно относится». Так обычно говорят о чем-то грязном, низком, а то и преступном, чего любая семья должна избегать и сторониться, а уж коли случилось — до конца дней стыдиться. Неужели ненависть и впрямь так ослепляет? Неужели этот священнослужитель и впрямь забыл: красный — это цвет Пасхи в России, что нашло отражение даже в православном быту той самой, лелеемой и воспеваемой, дореволюционной России. Алые лампадки, алые занавеси и ковры — все это описывает столь любимый в «белой» среде (да и не только в ней, потому что и впрямь замечательный писатель) Иван Шмелёв. К сожалению, запятнавший себя коллаборационизмом в годы войны.

Ну да что занавеси и ковры! Красными ведь были и хоругви Московского ополчения 1812 года, и царское знамя под Казанью. До сих пор идут споры о том, под каким стягом сражалось русское войско на Куликовом поле — под черным или под «чермным», т. е. красным? Но вот что бесспорно: «У каждого русского воина на Куликовом поле был и свой личный „флаг“ — яловец, лоскут материи на вершине шлема. „Яловцы же шлемов их, как пламя огненное, горят“, — читаем в „Сказании о Мамаевом побоище“. А в „Задонщине“, также рассказывающей о Куликовской битве, упоминаются и красные русские щиты».

Невозможно не заметить близость красных звезд — на шлемах, пилотках и бескозырках советских воинов, на броне их танков и на крыльях самолетов, а еще на теперь уже почти исчезнувших пирамидках неисчислимых красноармейских могил — к этому летописному образу. А также и к его прообразу — красной праздничной хоругви, знамению Спасения. «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя Победа?» — так с полным правом могли бы вопрошать, вослед за Иоанном Златоустом, и самые молодые из отмеченных Красной звездой, те, кто, вернее всего, никогда и не слышал его Огласительного слова. Истории же (а для людей верующих — Богу) было угодно распорядиться так, что на сей раз священный пасхальный огонь Спасения, словно высвобожденный из подавлявших его и ставших слишком обытовленными форм религиозной жизни прежней России, был добыт и принесен миру воинами Красной Армии, народами советской страны. И верная исторической правде Анна Ахматова, которую, надо думать, никто не заподозрит в избытке любви к советской власти, писала в своем посвящении «Победителям»:

Сзади Нарвские были ворота, Впереди была только смерть… Так советская шла пехота Прямо в желтые жерла «берт». Вот о вас и напишут книжки: «Жизнь свою за други своя», Незатейливые парнишки – Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки, — Внуки, братики, сыновья!

Это, конечно, эпитафия; эпитафия, написанная в феврале 1944 года, когда больше года оставалось до Победы. Но веяние ее уже ощущалось в воздухе — том особом воздухе, который многие из вдохнувших его, даже детьми, не могли забыть до последних лет своей жизни. Она эхом отзывается словам тогда еще митрополита Сергия (Страгородского), уже 22 июня 1941 года призвавшего народ на защиту Отечества и благословившего его на грядущий подвиг — подвиг и жертву: «Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: „Больше сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя…“ (Ин. 14, 13)». Итак, здесь призвание исполнить завет Спасителя, у Ахматовой — торжественно-печальное коленопреклонение перед уже исполнившими его. Но неизменно одно: совершен был подвиг любви, принесена была жертва любви. Это центральное смысловое ядро всей памяти о Великой Отечественной войне изначально придало ей черты евхаристические, черты, которых не смогли стереть даже самые беспощадные атаки на нее, наполнившие последнее двадцатилетие.

Все бесчисленные рассуждения — о вине Сталина, о будто бы не умевших воевать (но почему-то при этом победивших) советских военачальниках; все потрясания невероятными и ничем не подтвержденными цифрами человеческих потерь, все рассуждения о том, что нужно было сдать Ленинград (как документально известно, и в этом случае приговоренный к полному уничтожению), и еще многое в том же роде, отнюдь не нуждающееся в перечислении, — не пересекали черту, за которой коренным образом изменялась вся «оптика» вопроса. За этой чертой виновным становится весь народ, понесший заслуженную кару. А само слово «жертва», многозначное в русском языке, где оно может обозначать и самопожертвование, и погибшего по вине чьей-то злой воли или несчастного случая, и языческую жертву всесожжения, утрачивает как свой первый, сопряженный с таинством Евхаристии, так даже и второй смысл. Нет, на такую территорию не вступил даже А. Подрабинек, шумиха вокруг которого (вкупе с шашлычной «Антисоветская») так сильно переключила на себя общественное внимание, что многие даже и не заметили (или не захотели заметить?) прозвучавших в то же время с высоты церковной иерархии принципиально новых оценок Великой Отечественной войны и понесенных в ней страною жертв. Таких оценок, которые за все без малого 65, а включая годы самой войны — и 70 лет, ни разу еще не звучали в нашей стране, не звучали даже в мире и даже из самых враждебных уст.

Потрясение, казалось бы, должно было быть особенно велико. Ведь о том, что война была Божьей карой за преступления большевиков против Церкви и богоотступничество народа, а искупительной жертвы — и немалой — требовал сам Господь, умилостевленный все-таки этой гекатомбой, мы узнали от Святейшего Патриарха Московского и всея Руси. Мысль эту Патриарх Кирилл высказал еще накануне Дня Победы, 6 мая. А 3 июня, возможно, в ответ на, конечно, несоразмерную событию (весьма сдержанно, чтобы не сказать — смиренно, отозвалась даже КПРФ), но все-таки не оставшуюся незамеченной тревожную реакцию общества, вновь вернулся к этой теме. На сей раз расставив точки над i с такой определенностью, которая не оставляла места ни для малейшей уклончивости, ни для каких ускользаний за проблему теодицеи вообще или попыток смягчить сказанное рассуждениями вроде «но он же не сказал, что война была наказанием за большевиков». Нет, он именно это и сказал. Негоже, не замечая сказанного, проявлять тем самым неуважение к самому патриарху, с такой прямотой высказавшему свои, видимо, не один день вызревавшие мысли. И яростные атаки на статью Подрабинека именно той части православной общественности, которая именует себя патриотической и которая всегда весьма болезненно реагирует на все попытки принизить образ Великой Отечественной войны, а вот теперь промолчала, имели ярко выраженный компенсаторный характер.

В сущности, Подрабинек лишь повторил, конечно, в особо безобразной форме, то, что уже многократно звучало на протяжении последних двадцати лет. Но он не затронул сокровенного, духовного и религиозного, ядра памяти о Великой Отечественной войне, как не затрагивала его и вся либеральная публицистика даже тогда, когда опускалась до самого низкого глумления над этой памятью. И не потому, чтобы у глумящихся не было такого желания, думаю, оно было, и даже очень сильное. Однако сделать это не позволяли им привычный для этого круга людей язык и тип аргументации, их система приоритетов и весь склад мышления. А также — отсутствие сколько-нибудь общезначимой санкции на вынесение подобных приговоров. У Церкви же она есть, и об этом со всей откровенностью заявил предстоятель РПЦ 3 июня 2009 года: «У каждого есть право на свое собственное толкование истории, и ученые объясняют ее по-своему. У Церкви есть право духовно прозревать исторические пути народа… Война была наказанием за попрание святынь, за кощунства и издевательства над Церковью. Если бы вместо страшного (!) наказания наступило материальное процветание и победа идеологии, тогда каждый здравомыслящий человек спросил бы: а где суд Божий?»

По правде сказать, мне не очень понятно, почему право на суждение о событиях, жестоко затронувших миллионы людей, имеют только ученые и Церковь. Которая, как следует из сказанного, «духовно прозревая» судьбы народа, с выводами и доводами ученых склонна считаться не больше, чем с чувствами и памятью самого этого народа. Но я как человек, принадлежащий к поколению «детей войны», по которому так тяжко прокатилось ее колесо, принимаю к сведению, что для кого-то и эти детские страдания, и изломанные судьбы наших матерей, и совсем уже страшное — старики и дети, младенцы даже, заживо сжигаемые в белорусских деревнях, удушаемые в газовых камерах, травимые овчарками, — и еще многое-многое подобное могло быть источником глубокого морального удовлетворения. Ведь наказание и должно было быть страшным — так сказано с амвона, таково слово предстоятеля. А между тем 7 мая 2009 года бывший министр обороны СССР маршал Д. Язов огласил данные созданной им еще при жизни Советского Союза комиссии по подсчету потерь в рядах Красной Армии и гражданского населения в годы Великой Отечественной войны, и, согласно этим данным, на фронтах погибли 8,64 млн советских граждан, что вполне сопоставимо с потерями Германии, и, стало быть, опровергает расхожую ложь о том, что «мы врага завалили своими трупами». А вот потери среди гражданского населения составляют 27–28 млн человек, «точные же цифры не поддаются учету». Страшные цифры, но, кажется, еще страшнее эта последняя, внешне такая сухая констатация. Разумеется, в Патриархии не могли — да и просто не имели права — не знать этих сведений, но, как видим, они нисколько не повлияли на позицию предстоятеля РПЦ. А потому мы, по крайней мере те, кто, видимо, не является настолько «здравомыслящими», чтобы не ужасаться им, вправе сделать свои выводы и заключить, что Церковь реальность, стоящая за оглашенными комиссией цифрами, не только не ужасает, но представляется ей оправданной в высшем смысле и даже богоугодной. Вот только помнится, что того бога, который любил обонять дым, восходящий от горящих младенческих тел, звали не Христос — иначе.

А коли так, то перед нами даже нечто большее, нежели то, что мы до сих пор подразумевали, говоря о пересмотре итогов Второй мировой войны, имея в виду главным образом ставшие ее результатом геополитические изменения и — в меньшей мере — оценку или переоценку роли той или иной из стран — участниц антигитлеровской коалиции и их лидеров. Но до сих пор не поколебленной оставалась моральная и религиозная оценка событий, ни разу не предлагалось взглянуть на чудовищные страдания миллионов людей как на страшное, но заслуженно понесенное ими наказание, а на нацистскую Германию как на орудие Божьего промысла. Теперь слово сказано.

Но пусть даже и представители Церкви, предложившие столь радикально новый взгляд на вопрос, и те, кто безгласно и покорно согласился с ним, готовы теперь назвать богоотступниками (читай, преступниками) своих отцов и дедов, о которых еще недавно знали, что только благодаря им живут на свете сами они, живет и страна. Пусть решились убить их предсмертное слово — ведь то, что сами писали они в своих фронтовых треугольниках о смысле войны и своей жертвы, в свете новой концепции ничего не стоит. И даже хуже: если до слова патриарха над их советской пафосностью и наивностью (а такими в обществе, глубоко пораженном цинизмом, слишком часто предстают многие непреложные истины и самые искренние сердечные порывы) уже было разрешено смеяться, то теперь их можно с фарисейским сознанием собственной праведности судить: безбожники! Пусть они, «согласившиеся», готовы даже принять жертву младенцами, виновными, видимо, только в том, что родились от богоотступников или имели несчастье оказаться их соотечественниками. Пусть. Но тогда им придется пойти еще дальше.

Ведь война-то была мировая, и в ней миллионами гибли люди, никак не причастные к разрушению храмов в России, а возможно, даже и осуждавшие его. Гибли не только глубоко православные сербы, но и католики поляки; гибли малайцы и китайцы, иудеи и мусульмане, цыгане и англичане — да неужели же нужно все это, давно хрестоматийно известное, перечислять? Неужели нужно напоминать о том, чем закончилась эта всемирная бойня — Хиросимой и Нагасаки? Так что же — все это тоже богоугодная расплата за разрушение храмов в России? Не слишком ли дорогая цена? И потом, мы ведь знаем слова Стефана первомученика: «Всевышний не в рукотворенных храмах живет» (Деяния, 7, 48). Но горели-то, задыхались в газовых камерах, падали в расстрельные рвы, гибли те, обращаясь к кому апостол Павел сказал: «Разве не знаете, что вы храм Божий, и дух Божий живет в вас?»… (1 Кор, 3. 16–17). И разве не о том же такие простые на первый взгляд, даже обыденные строки Ахматовой:

Победа у наших стоит дверей… Как гостью желанную встретим? Пусть женщины выше поднимут детей, Спасенных от тысячи тысяч смертей, — Так мы долгожданной ответим.

Однако теперь, будучи последовательными, называть богоотступниками надлежит именно тех, кто, жертвуя собой, спасал от уничтожения эти, самые драгоценные, храмы.

А ведь оснований объявлять их таковыми — посмертно, словно все они были подняты из могил, как на Страшный суд, и заведомо не могут оправдаться, — не дает и жизнь этих людей. Такая, какой она была еще до того, как они были призваны на подвиг. Не дает, даже если мы взглянем на нее не с той духовной высоты, с которой смотрел епископ Герман, а гораздо более заземленно. С точки зрения их готовности открыто назвать себя верующими — в условиях, когда такое признание, в соответствии с теперь массово усвоенными представлениями, прямиком вело в ГУЛАГ. Между тем согласно данным переписи 1937 года, в которую включен был и вопрос о религиозных убеждениях, верующими назвали себя 2/3 сельского, составлявшего тогда большинство, и 1/3 городского населения страны. Тут уж, воля ваша, одно из двух: либо страх был не очень силен, либо народ был очень отважен — в чем, впрочем, вскоре предстояло убедиться всему миру. Но разве можно называть богоотступником, даже с сугубо церковной точки зрения, народ, так смело свидетельствующий о своей вере? А ведь это именно он отправился на фронты уже близящейся войны, потому что, разумеется, не весь был тотчас же после своих дерзких ответов вывезен на Колыму, в противном случае и призывать на фронт было бы некого. И, конечно же, в законченных вероотступников превратиться тоже не мог за те два года новых гонений на Церковь, которые последовали за переписью, но к 1939 году стали затихать.

Как бы то ни было, эти данные не дают решительно никаких оснований обвинять народ, вынесший на себе войну, в повальном богоотступничестве, ставшем — согласно предложенной предстоятелем РПЦ историософии — причиной всемирного бедствия, поразившего не только Россию. Правда, до Второй мировой войны была Первая, до основания сотрясшая вроде бы глубоко благочестивую и не оскверненную коммунизмом Россию; и хотелось бы, конечно, узнать, почему же это-то несчастье с нами, равно как и со всей, тоже совсем не коммунистической, Европой, приключилось. Но задавать такой вопрос не имеет смысла, заведомо зная, что ответа на него не последует, как не было его и на другие, сходные, например, о войне 1812 года, уже звучавшие на страницах печати. Как не было ответа на отчаянное вопрошание В. Бушина: «У вас ни одного мученика самого тяжкого страдания России за всю историю. А у вас только свои по разнарядке». Равно как Церковью не были приняты во внимание давно известные данные переписи 1937 года (ведомые, разумеется, и клиру; ведь мною они взяты из уже упоминавшегося пособия для духовных семинарий).

Вопросы же остаются без ответа, а любые сведения, не совсем вписывающиеся в предложенную концепцию, игнорируются потому, что и сама эта концепция сложилась не на основе непредвзятого изучения эпохи, а исходя из заранее принятой и не требующей ни доказательств, ни даже обсуждения аксиомы. Для утверждения последней в качестве некоего общезначимого абсолюта потребовалось предложить стране (повторяю, согласно Конституции светской) всего лишь несколько элементарных уравнений. А именно: личную нравственность человека отождествить с его религиозностью, религиозность — с пребыванием в Церкви, пребывание в Церкви — с пребыванием в рукотворенном храме, равнодушие же к этому храму, тем паче разрушение его — с богоотступничеством и, стало быть, с безнравственностью. И даже не просто безнравственностью, но с греховностью столь страшной, что без страшного же покарания ее «не может быть бытия мира», — именно это ведь сказал предстоятель Русской православной церкви 3 июня уходящего года. А коли так, то мир был спасен не потому, что весь советский народ — христиане и нехристиане, верующие и неверующие — совершил жертвенный подвиг, но потому, что народ этот, весь целиком, понес пусть и страшное, но вполне заслуженное им наказание.

Такова инверсия самой основы тех представлений о роли Советского Союза во Второй мировой войне, да и истории ХХ века в целом, на которую до сих пор не отваживался еще никто. Чтобы осуществить ее, потребовалось разорвать (еще негласно) с той традицией, которая не только в культуре, но даже изнутри самой Церкви прокладывала пути к иному пониманию и советской эпохи, и отношений между человеком и Богом, и даже самой революции — «страшного и непостижимого таинства», по словам иеросхимонаха Сампсона. Разорвать с ней во имя тесного сближения (или слияния?) с другой. Сближения, препятствием на пути к которому на всем протяжении советского времени оставалось имя патриарха Сергия (Страгородского). Разумеется, не само имя, но путь служения Церкви, выбранный им в 1927 году, который и принято считать годом окончательного разрыва между двумя Церквями, образовавшимися на руинах старой России. В те же годы возник и сам термин «сергианство», сделавшийся настоящим жупелом. А потому, разумеется, проблема не могла не выдвинуться вновь на первый план, когда, в связи не только с падением СССР, но еще в большей мере в связи с радикальной сменой общественно-политического устройства в стране, вплотную встал вопрос о воссоединении РПЦ МП и РПЦЗ, на протяжении многих лет бывшей «антисоветской организацией номер один».